за нас, – Юля одаряет меня легкой улыбкой.
Я не знаю, как далеко все это может зайти, да и не хочу знать. Мы совершаем глупости постоянно, каждый день, чаще мы разве что только дышим. Но с воздухом все более или менее понятно: без него мы просто умрем, а без глупостей? Есть подозрение, что еще быстрее.
Время течет плавно и ритмично, как музыка из динамиков магнитолы. Twentieth Century Fox – красотка двадцатого века (двадцать первого, черт побери, уже двадцать первого!), Light My Fire – зажги мой огонь (зажги, детка!), Take It as It Comes – воспринимай все своим чередом (именно!). Пусть все будет как в песне.
Свобода дана нам для того, чтобы мы могли чувствовать ответственность за свои поступки. Соотносить их с собственным внутренним ощущением свободы. Из всех спичек выбрать самую короткую, проиграть и все равно не сдаваться.
Когда начинает играть The End, я чувствую опьянение – и не могу сказать наверняка: алкоголь ли это, или же молодость с ее неугомонными гормонами, или же это искрящееся огнями фейерверков лето, ставшее своеобразным синонимом свободы, которое должно, обязано быть бесконечным (так хочется). Юля смотрит на меня и смеется, на щеках ее выступает румянец.
В открытые окна вновь дует горячий ветер. Я уже знаю, что он не собирается остывать, и я знаю, что это меня устраивает. Пусть дует, пускай все идет своим чередом.
Жизнь взаймы (2007)
Поколение, живущее в долг,
Никак не может взять в толк:
Кто здесь овца, а кто – волк?
Розовые шнурки, черная растянутая футболка с черепами. Крашенные в вороний цвет волосы, небрежная косая челка. Большие наушники на голове, тщедушная подростковая фигурка. Забавные диспропорции.
Матвей придирчиво разглядывал подростка-эмо, стоявшего напротив него возле раздвижных дверей вагона. Тот слушал музыку в наушниках, покачивая в такт головой и изредка облизывая верхнюю губу языком с блестящим шариком пирсинга в нем. За стеклами дверей мелькали гроздья силовых кабелей, развешанные по серым стенам тоннеля.
Еще год-полтора назад об эмо-кидах никто и слыхом не слыхивал, а нынче они были повсюду. Вечером на той же Московской не протолкнуться среди розово-черных подростковых фигур. Да и в других местах тоже. Чаще, пожалуй, теперь встречалась только реклама потребительских кредитов.
Культ слез и разбитых надежд. Несчастной любви и извечной конфронтации с миром. Матвей поморщился: неужели он тоже был таким лет пять назад? Нет, это вряд ли.
Странно, почему-то он плохо помнил свои подростковые годы. Вроде недавно и было все это – а как отрезало. Словно кто-то прошелся ластиком по его памяти…
Поезд резко дернулся и начал сбрасывать скорость. Темнота тоннеля сменилась тусклыми огнями станции, замелькали людские фигуры на перроне. Подростковые годы Матвея были не лучшим периодом его жизни – по крайней мере, так ему казалось, – наверное, поэтому он их и не запомнил.
Поток пассажиров вынес его из вагона, потащил к эскалатору. Матвей мельком взглянул на часы: восемь сорок пять.
Рабочий день в офисе начинался ровно в девять с небольшой летучки. Впрочем, курьер в летучке мог не участвовать, поэтому у него было еще минут десять на перекур.
Оказавшись наверху, Матвей пошел в сторону Лиговского проспекта. Над старинными домами висело низкое серое небо, отчего улица выглядела мрачной. Темные окна чужих квартир следили за Матвеем подозрительными взглядами.
«Плачет теплым дождем мое черное небо»11, – промелькнула в голове строчка из популярной в последнее время песни.
«Хорошо бы, чтоб сегодня обошлось без осадков», – подумал Матвей. Дождь был, должно быть, самой большой неприятностью в курьерской работе.
Стоя на перекрестке и ожидая зеленый сигнал светофора, Матвей разглядывал рекламный баннер, закрепленный на стене дома напротив. Известный банк предлагал кредит по сниженной ставке с минимальным пакетом документов, необходимых для оформления. «Зачем ждать зарплаты?» – риторически вопрошал баннер.
Эти слова о зарплате заставили Матвея задуматься. До его получки оставалась еще неделя. А деньги уже почти закончились. Печально…
Из-за нахлынувшей рефлексии он не сразу заметил, что можно идти. На светофоре с той стороны дороги призывно горел зеленый человечек, приглашая на переход.
Фирма располагалась в подъезде жилого дома, в переделанной под офис квартире на первом этаже. Чтобы попасть внутрь, надо было набрать номер квартиры на домофоне.
Оказавшись перед массивной металлической дверью, Матвей поглядел на часы: расположение часовой и минутной стрелки свидетельствовало о том, что только что началась утренняя летучка. Ладно, тогда можно и подождать на улице. Он достал сигарету.
Пару раз ему доводилось бывать на летучке. Ничего интересного там не происходило. Андрей Геннадьевич – директор фирмы – рассказывал какие-то байки, делился своими планами и ставил задачи. Изредка кого-нибудь распекал.
Курьеру на этом мероприятии приходилось прятаться за чужими спинами, усердно сдерживая зевоту. Лучше уж постоять на свежем воздухе. Об окончании утреннего разбора полетов он в любом случае узнает благодаря появившимся на крыльце коллегам: половина офиса после летучки отправляется курить.
Минут через пять дверь со скрипом отворилась, и на улицу шумно высыпали офисные сотрудники. Матвей как раз докурил и, здороваясь на ходу, пошел мимо них в офис.
В коридоре его встретила администратор Валентина Павловна, приветливая женщина бальзаковского возраста.
– Доброе утро! – поздоровалась она с Матвеем.
– Здравствуйте, – ответил тот.
– Матвей Александрович, зайдите, пожалуйста, к Сергею Леонидовичу, у него есть для вас задание.
– Хорошо, – Матвей скользнул мимо администратора.
В офисе все были как-то чересчур учтивы и обходительны, Матвея это немного напрягало. Не то чтобы он был совсем против того, что его именуют по имени-отчеству, но привычки к такому обращению у него не было, и потому каждое это «Матвей Александрович» сильно резало слух. Глупые формальности – считал он, – из-за которых в коллективе всегда царит напряжение. Каждый думает о том, как бы не облажаться, обращаясь к коллеге по поводу какой-нибудь малозначительной ерунды. Вроде «Олег Петрович, не будете ли вы так любезны подать мне бумаги вон с того принтера. Благодарю вас великодушно…».
Эти порядки общения внутри офиса, Матвей знал, пошли от директора, Андрея Геннадьевича, – остальные лишь копировали его манеры. Слава богу, сам Матвей был простым курьером и все общение с коллегами у него, как правило, сводилось лишь к выслушиванию наставлений, что и куда надо отвезти.
Он прошествовал по коридору в сторону бухгалтерии. В комнате у юристов, мимо которой пролегал его путь, одиноко пело утреннее радио, Александр Васильев из группы «Сплин» эмоционально взывал из динамиков: «Скажи, что я ее люблю, что без нее вся жизнь равна нулю…»12, однако его слова, к сожалению, не могли отозваться ни в чьем сердце: все обитатели комнаты сейчас вдыхали табачный дым на крыльце. За дверью кабинета директора раздавались приглушенные голоса.
Сергей Леонидович сидел за столом, заваленным толстыми папками с бумагами, и что-то сосредоточенно изучал на экране монитора. На приветствие Матвея он ответил задумчивым кивком. Затем что-то настучал на клавиатуре и только после этого поднял глаза на курьера.
– Так… – произнес он. – Матвей Александрович, вот тут, – бухгалтер хлопнул по толстой папке, лежавшей с краю стола, – документы, которые надо отвезти в «Практис», знаете, где это?
Матвей утвердительно кивнул, в офисе «Практиса» ему уже доводилось бывать.
– Хорошо, – Сергей Леонидович подвинул папку в сторону Матвея, тот подхватил ее, папка оказалась увесистой, – желательно поехать туда прямо сейчас, вас уже ждут.
– Без проблем, – Матвей готов был отправиться мгновенно, зависать в офисе подолгу он не любил: могли припахать к мелкой канцелярской работе.
– Постойте, – Сергей Леонидович, кажется, что-то вспомнил. Матвей, который было направился к выходу, притормозил. – На обратном пути заедете в «Техноком», это там неподалеку, – он протянул курьеру бумажку с адресом, – заберете у них то, что передадут, они в курсе.
– Ага, –
